Симановский Л. М. Любящий вас навсегда. С.Петербург. 2000. С.129-131

Урывак з кнігі:

“Есть боги, убогие, демоны злые, пророки святые, кровавые идолы- и нет ничего, если хотите. Весна как весна, как зеленое племя, было и есть. А там, где появляемся мы, восходят озимые зерна войны. Под железнодорожной насыпью забило проточную трубу. Всю зиму в котловане, покрытом льдом, накапливалась вода. Немцы, опасаясь, что снесет железную дорогу, решили воду спустить. Подрывников смыло первых, как щепки. Лавина, прорвавшись, неслась между берегами Дубровенки, срезая на своем пути крыши домов, выворачивая деревья. Не плач, не стон, звериный вой стоял над городом. Обезумевшие, беспомощно карабкающиеся на бревна, льдины, люди, захлебываясь, обессилев, обрывались, пропадая в пучине. Коряги, клубки сплетенных тел, обломки домашней утвари, перевернутые шкафы неслись в стекловидной громаде, тараня друг друга. В дома вонзались бешеные, метровой толщины, льдины, легко переворачивали крышей вниз. Спасавшиеся на них даже не всплывали. Рев, грохот, зловещее шипенье, визг животных слились в единый кошмарный гул. На льдине каким-то чудом стояла, покачиваясь, колыска. Я не видел ребеночка тети Нади, но представилось, что это он там лежит. Ее сынок, ее радость, ей надо покормить маленького. Хорошая моя, добрая тетя Надечка. А вдруг подо льдиной стучится изо всех сил. По-мо-ги-те ей! Ребеночку в горлышко нальется вода, вздуется живот, и он не сможет, мертвый, сосать молочко. Я слышу, он плачет… Нет, это на плывущих воротах свинья по-детски всхлипывает… Немцы бегали по обрыву, стреляли, человеческий крик обрывался, скрежетала сплошная лавина. Из бани никто не выскочил. Одну голую женщину выбросило к трубе, и она как-то зацепилась. На страшном лице безумно таращились глаза, как стеклянные. По руке под мышку вилась яркая лента крови. И вся она, окровавленная, словно прикрылась прозрачной алой рубашкой. Толпа смотрела сверху в оцепенении. Раздался выстрел. Она подпрыгнула, будто хотела вскочить на трубу, и опрокинулась в пучину… Когда вода стала спадать, в толпе зашевелились, пошли пересуды. " Ай, сколько наших из-за них полегло. Наслали жиды погибель". - "У нас жила Мера пархатая, каркала: "Это вам даром не пройдет, будет еще икаться! Наша кровь вашей омоется!" - "Их не тронь, особенные, а наших - так топить можно? Нас у нас на земле проклинали". Женщины, убитые горем, перебивая друг дружку, причитали: "Кровушки нашей напились вдоволь. Слава богу, их германец вытравил". - "Они и Христа нам своего подсунули". - "Вон хаты нема, и старая, и девки ее, такие ладные, сгинули. Сами туда и других за собой тянут". - "Да заткнитесь вы, кто вас тянет!" - "Тянут, тянут, а что им плохо было с нами жить? Я им огород помогала копать, ихним детям молоко носила, за что такие проклятия?!"- "Мы всю жизнь нищие, а они в бостонах. Хлеборобов за Урал согнали, деревни повымерли, одни Кагановичи остались. Загубили земелечку, бесово племя. Слава богу, германец сгреб с нашей шкуры паразитов поганых".- "Это подумать жуть, сколько людей с базара в Днепр снесло. Может, всплывут где?". Потрясенные бабы кипят, тычут руками. Я отчетливо слышу: "Сами туда и нас за собой…" У кромки воды извиваются водоросли. Они, как волосы длинные, мамины. Такие и у Фирки были, и у Генички. Только под водой позеленели. Из-за волос не видно их лиц. Но они там вместе с Дорой, тетей Надей и ее ребеночком. И мой папа глаза от воды зажмурил. К ним приблизились ладные девки вместе со старухой. Это мои родные к себе их потянули. А еще дядей Гриш, Матвеев, Степанов, Аннушек, Соф, и полицаев, и ту голую женщину в кровавой рубашке, деревья, деревни, дома и базары… Все переплетается, закатывается в огромный ком, больше земли, тысячи рук тянут, тянут все за собой. И все они стали евреями? И ветер, срывающий листья с березы - еврей? Я родился евреем и буду всю жизнь виноватым. А если я скрою? Меня не будут винить, не заметят мою вредность заживу, как все. Только буду опасаться, чтобы не узнали. Как сейчас я прячусь от немцев, скрываю свои вредности. Не хочу всю жизнь бояться! Не хочу так жить. Совсем не хочу жить. Не хочу! Не хочу… Я помчался к дому правительства, в левое крыло которого попала бомба. На лестничной клетке извивались одни искореженные рельсы. Я полез наверх. Не жить, не жить, - сверлило в голове. Кинуться вниз, и все. На чердаке глянул сквозь обломки балок на землю, - и в глазах помутилось. Забился в угол. Под утро стал слышать голоса: в другом конце здания помещались немцы. Попытался спуститься. Снова многоэтажная яма ужаснула меня. Я вцепился, прижался к рельсе, ощущая, что вот-вот сорвусь. Старался вниз не смотреть… Когда слез, подгибались коленки, так обессилел. Измученному, мне было все равно, схватят ли меня. Кажется, тогда я перестал так бояться за себя. Я никого не проклинаю, как не проклинает береза ветер. Я никого за собой не тяну. Быть может, тянет тот, кто поднял на березу топор, посчитав, что она выросла на его огороде. Люди как люди. Весна как весна.”